Агата Кристи  //   Одним пальцем

Глава 3

В тот же день, немного позже, я встретил в городе Симмингтона.

— Вы не возражаете, если Миген пару дней побудет у нас? — спросил я. — Для Джоан это будет только удовольствием — она чувствует себя здесь иногда довольно одинокой без своих друзей.

— Гм.., что… Миген? Да, да, это очень любезно с вашей стороны.

Я почувствовал неприязнь к Симмингтону и потом уже никогда не мог полностью от нее избавиться. Он, очевидно, совершенно забыл о Миген. Я бы ничего к нему не имел, если бы он не любил ее — мужья частенько недолюбливают детей своей жены от первого брака, — но он просто не принимал ее к сведению. Словно человек, который не любит животных, а в доме у него неожиданно очутилась собака. Споткнувшись о нее, он заметит ее и обругает, а когда она начнет к нему ласкаться, нехотя погладит. Полное равнодушие Симмингтона к падчерице сильно раздосадовало меня.

— Какие у вас планы насчет нее? — спросил я.

— Насчет Миген? — Он явно удивился. — Ну, будет жить, как и прежде. Она ведь здесь дома.

Моя бабушка, которую я очень любил, бывало пела мне под гитару старинные песни. Одна из них, припомнил я, кончалась так:

Мне нет от ударов судьбы

Покоя ни ночью, ни днем.

Я изгнан, и дом мой родной

Лишь в сердце верном твоем.

По дороге домой я мурлыкал эту песенку.

Мисс Эмили Бартон пришла к нам, как раз когда мы кончали пить чай. Она хотела поговорить о том, что надо сделать в садике виллы.

С полчаса мы ходили по саду и беседовали, а потом снова повернули к дому. В этот момент мисс Эмили, понизив голос, пробормотала:

— Надеюсь, Миген.., не была слишком уж расстроена всеми этими ужасами?

— Вы имеете в виду смерть ее матери?

— Да, конечно. Но прежде всего я подумала о той.., о той гадости, которая была ее причиной.

Мной овладело любопытство. Хотелось знать, как смотрит на все это мисс Бартон.

— А как вы полагаете? Это обвинение было правдивым?

— Нет, нет, конечно же нет… Я абсолютно уверена, что миссис Симмингтон никогда.., что… — Бедная мисс Эмили смутилась и покраснела до корней волос. — Я думаю, что в этом нет ни крошки правды.., хотя, разумеется, это могло быть карой…

— Карой? — я вытаращил на нее глаза.

Эмили Бартон, красная, как пион, похожа была сейчас на фигурку стыдливой пастушки из мейсенского фарфора.

— Я не могу отделаться от мысли, что все эти ужасные письма, все те страдания и горе, которые они причинили, имеют цель.

— Еще бы — для того ведь их и посылали, — ответил я хмуро.

— Нет, нет, мистер Бертон, вы меня не правильно поняли. Я говорю не о человеке, писавшем их, — это, конечно, негодяй. Я думала о той цели, которую могло иметь божественное провидение! Оно послало нам все эти страдания, чтобы заставить осознать наши собственные недостатки.

— Провидение надо полагать, смогло бы воспользоваться и более подходящим оружием.

Мисс Эмили пробормотала что-то насчет неисповедимости путей господних.

— Нет, — запротестовал я. — Люди слишком уж часто сваливают на бога зло, которое они совершают сами и добровольно. Я бы еще не возражал, если бы вы сказали, что оно было послано дьяволом, но господу богу незачем наказывать нас, мисс Бартон. Все мы и так как нельзя старательнее наказываем друг друга.

— Но я не могу понять, зачем кто-то посылает эти письма?

Я пожал плечами:

— Какой-то душевнобольной.

— По-моему, это ужасно грустно.

— Грустно? Это мерзость! И я не прошу извинения за то, что употребил это слово, — оно точно выражает мое мнение.

Розовая краска исчезла с лица мисс Бартон. Сейчас она была бледной, как мел.

— Но почему, мистер Бертон, почему? Неужели это может кому-то доставлять радость?

— Этого не можем, увы, понять ни вы, ни я.

Мисс Эмили понизила голос:

— Здесь никогда не происходило ничего подобного — никогда, столько я себя помню. Мы жили тут все как одна счастливая семья. Что бы на это сказала моя мамочка? Господи, приходится радоваться, что она хоть от этого была избавлена.

Я подумал, что старая миссис Бартон, судя по тому, что я о ней слышал, вынесла бы и не то еще и, вернее всего, наслаждалась бы подобной сенсацией.

— Меня это ужасно огорчает, — продолжала мисс Эмили.

— А вы сами.., гм.., не получали ничего подобного? — спросил я.

Она залилась краской.

— О нет.., о нет, нет! Это было бы ужасно!

Я поспешно извинился, тем не менее ушла она в высшей мере расстроенная.

Я вошел в дом. Джоан стояла в гостиной у камина, в котором горел огонь — вечера были еще холодные. В руках у нее было распечатанное письмо. Услышав мои шаги, она быстро обернулась.

— Джерри! Вот это было в почтовом ящике — кто-то кинул нам его туда. Начинается: «Ты, крашеная стерва…»

— А дальше?

Джоан ухмыльнулась:

— То же свинство, что и в первый раз.

Она швырнула письмо в камин. Резким движением, так что в спине заболело, я вытащил его, прежде чем пламя охватило бумагу.

— Сжечь не пойдет, — сказал я. — Это письмо может понадобиться.

— Понадобиться?

— Для полиции.

Старший инспектор Нэш зашел к нам на следующий день после полудня. Мне он понравился с первого взгляда. Лучший инспектор уголовного розыска, какого я только видел. Высокий, с военной выправкой и спокойными умными глазами. Он приступил прямо к делу, не разыгрывая из себя важную персону.

— Здравствуйте, мистер Бертон. Полагаю, вы догадываетесь, почему я заглянул к вам.

— Думаю, что да. Из-за этих анонимных писем.

Он кивнул.

— Я узнал, что и вы получили одно из них.

— Да, вскоре после приезда.

— Что там, собственно было написано?

Чуть подумав, я постарался, насколько мог, верно изложить содержание письма.

Инспектор слушал меня, ничем не проявляя своих чувств, на лице у него не дрогнул ни один мускул. Когда я кончил, он заметил:

— Хорошо. Вы не сохранили это письмо, мистер Бертон?

— К сожалению, нет. Понимаете, мне оно показалось просто единичным проявлением недоброжелательности к чужим здесь людям.

Инспектор понимающе наклонил голову.

— Жаль, — только и сказал он.

— Однако моя сестра, — продолжал я, — тоже получила вчера анонимку. Я не дал ей швырнуть ее в огонь.

— Спасибо, мистер Бертон, очень разумно с вашей стороны.

Я подошел к письменному столу и отпер ящик, в который положил письмо, рассудив, что вряд ли стоит, чтобы оно попалось на глаза Партридж. Я подал письмо Нэшу. Прочтя его, он поднял глаза и спросил:

— Выглядит так же, как и то — первое?

— По-моему, да — насколько могу припомнить.

— Адрес и сам текст тоже были написаны по-разному?

— Да. Адрес был напечатан на пишущей машинке, а само письмо составлено из вырезанных букв и слов, наклеенных на листок бумаги.

Нэш кивнул и сунул анонимку в карман, а потом предложил:

— Мистер Бертон, не хотите поехать со мной к нам в управление? Мы бы устроили там небольшое совещание: это сэкономит нам множество времени и ошибок.

— Конечно, — согласился я. — Прямо сейчас?

— Если не возражаете.

Полицейская машина стояла у ворот, и мы немедленно отправились в путь.

— Считаете, что вам удастся разобраться в этой истории? — спросил я.

Нэш спокойно кивнул:

— Разберемся, конечно. Это только вопрос времени и выдержки. Такие дела обычно затягиваются, но решаются. Надо лишь все время суживать круг подозреваемых лиц.

— Действовать методом исключения? — сказал я.

— Да. И другими обычными методами.

— Следить за почтовыми ящиками, проверять пишущие машинки, искать отпечатки пальцев и так далее?

Он улыбнулся:

— Вот, вот.

В управлении были уже Симмингтон и Гриффит. Меня представили высокому, узколицему мужчине в штатском.

— Инспектор Грейвс, — объяснил Нэш, — приехал из Лондона, чтобы помочь нам. Он — специалист по анонимкам.

Грейвс грустно улыбнулся, а я подумал, что жизнь, проведенная в погоне за авторами анонимок, должна быть довольно удручающей. Однако инспектор Грейвс проявил что-то вроде меланхолического энтузиазма.

— Эти случаи всегда на одно лицо, — произнес он глубоким, грустным голосом так, словно бы вдруг заговорила печальная полицейская овчарка. — Вы бы даже удивились, до чего однообразны словарь и содержание этих писем.

— Года два назад у нас был один такой случай, — сказал Нэш. — Инспектор Грейвс помогал нам тогда.

Я заметил, что на столе перед Грейвсом разложены какие-то письма. Видимо, он просматривал их перед нашим приходом.

— Трудность в том, — заметил Нэш, — чтобы получить эти письма от людей. Они либо швыряют их в камин, либо не хотят признаться, что вообще их получали. Им это неприятно, да и не хотят иметь дело с полицией. Люди в этом отношении еще очень отсталы.

— И все же нам удалось собрать неплохую коллекцию этих писем, — заметил Грейвс. Нэш вытащил из кармана анонимку, которую я ему дал, и подал ее Грейвсу. Пробежав ее глазами, Грейвс положил ее рядом с остальными и с чувством произнес:

— Великолепная; ничего не скажешь — великолепная.

Я бы лично охарактеризовал эту анонимку несколько иначе, но у специалистов своя особая точка зрения. Я был бы рад, если бы этот ядовитый, похабный бред хоть кому-то доставил удовольствие.

— Думаю, что у нас их уже достаточно, чтобы что-то предпринять, — сказал инспектор Грейвс, — а вас, господа, прошу приносить всякое новое письмо, если вы их получите. Если услышите о ком-то, получившем такую анонимку (особенно вы, доктор, среди пациентов), постарайтесь уговорить их прийти к нам. У меня здесь, — он начал быстро перебирать разложенные письма, — одна, полученная два месяца назад мистером Симмингтоном, одна, доставленная доктору Гриффиту, одна — мисс Джинч, одна, адресованная миссис Мадж, жене мясника, одна — Дженнифер Кларк, служанке в «Трех коронах», потом та, которая пришла миссис Симмингтон, и та, которую вчера получила мисс Бертон.., да, и еще та, которая пришла управляющему банком.

— Представительное собрание, — заметил я.

— И при всем том ни одной, которая отличалась бы от других случаев в прошлом! Похожи, как две капли воды, на письма той шляпницы. А вот тут у меня копии писем, которые писала в Нортумберленде какая-то школьница. Знаете, господа, я бы рад был иногда увидеть что-то новое, а не этот до омерзения одинаковый бред.

— Ничто не ново под луною, — пробормотал я.

— Вот именно. Вы бы еще больше поверили в это, занимаясь нашей работой.

Нэш вздохнул и сказал:

— Святая правда.

— А к какому-нибудь определенному выводу насчет особы автора вы уже пришли? — спросил Симмингтон.

Грейвс откашлялся и прочел нам маленькую лекцию:

— Все эти письма имеют некоторые общие черты. Я перечислю их вам, господа, быть может, это наведет вас на какие-то мысли. Текст писем составлен из слов и отдельных букв, вырезанных из книги. Старой книги — я бы сказал, чтобы избежать риска быть опознанным по почерку, что, как сейчас почти все знают, для полиции — игрушки… Пытаться изменить почерк не имеет особого смысла, при тщательном анализе эксперт разберется и в этом. Ни на письмах, ни на конвертах нет отчетливых отпечатков пальцев. Они прошли через руки почтовых служащих, есть там отпечатки пальцев адресатов, случаются и какие-то другие, случайные, не такие, которые встретились бы на всех или хотя бы на нескольких письмах. Это значит, что человек, посылающий письма, был осторожен и имел на руках перчатки. Адреса напечатаны на машинке марки «Виндзор — 7», уже порядочно потрепанной, с выскакивающими из строки буквами «а» и «с». Большая часть отправлена с местной почты или опущена прямо в ящик для писем. Ясно, как день, что автор — житель Лимстока. Письма писала женщина, думаю средних лет, может быть чуть постарше, скорее всего, хотя не наверняка, незамужняя.

Минуты две мы почтительно молчали. Потом я сказал:

— Пишущая машинка — это ваш самый главный козырь, не так ли? Выяснить по ней, кто писал письма, в таком маленьком городке, как Лимсток, не должно представлять труда.

Инспектор Грейвс печально покачал головой:

— Вот тут вы ошибаетесь, сэр.

— Найти пишущую машинку, — сказал Нэш, — оказалось даже слишком легко. Это старая машинка в канцелярии мистера Симмингтона, которую он подарил Женскому союзу, а там она доступна кому угодно. Все местные дамы бывают в Союзе чуть не каждый день.

— А удалось выяснить, насколько профессионально пишет она на машинке? Какой у нее удар — кажется, так это называют?

Грейвс снова кивнул:

— Да, выяснить это не так сложно — однако все адреса отстуканы на машинке одним пальцем.

— Значит, кто-то, не слишком знакомый с этим детом?

— Ну, не обязательно. Может быть, кто-то, умеющий писать на машинке, но не желающий, чтобы об этом узнали.

— Похоже, что, кто бы там ни писал эти анонимки, он прошел огонь, воду и медные трубы, — медленно проговорил я.

— Что верно, то верно, — согласился Грейвс. — Знает все наши финты.

— Гм… Ни об одной из здешних дамочек я бы этого не подумал, — удивился я.

Грейвс откашлялся:

— Я, возможно, выразился недостаточно точно. Эти письма писала какая-то образованная женщина.

— Что же, леди?

Это вырвалось у меня помимо воли. Я уж, наверное, годы не употреблял этого слова, но сейчас оно сорвалось у меня с губ автоматически как отголосок давно минувших дней. Я словно снова услышал бабушку, с оттенком невольного презрения говорящую кому — то: «Но разумеется, дорогая моя, ведь она же не леди!»

Нэш сразу же понял меня. Слово «леди» и для него еще что-то значило.

— Не то чтобы непременно леди, — сказал он, — но определенно и не обычная деревенская баба. Те по большей части почти неграмотные, не знают орфографии и, наверняка, не умеют внятно выражать свои мысли.

Я молчал, для меня все это было шоком. Городок так невелик. Подсознательно я представил себе писавшую эти письма похожей на миссис Клит, местную «колдунью» — озлобленной, ехидной, немного трусливой женщиной.

Симмингтон высказал вслух то, что я только думал.

— Этим круг подозреваемых лиц, — резко проговорил он, — суживается до какого-нибудь десятка человек во всем городке. В это я не могу поверить! — Принужденным тоном, со взглядом, устремленным прямо перед собой, словно ему был неприятен звук собственных слов, он продолжал:

— Вы слышали, — что я говорил во время следствия. Если вы думаете, что это говорилось только для того, чтобы сохранить чистой память о моей покойной жене, то ошибаетесь. Я хочу еще раз повторить, что в письме, полученном ею, — я в этом твердо убежден — не было ни единого слова правды. Я знаю, что это была ложь. Моя супруга была крайне чувствительной.., и.., гм.., да, в определенных отношениях очень стыдливой женщиной. Такое письмо было для нее страшным ударом, а нервы у нее были далеко не в порядке. Грейвс ответил без колебаний:

— Вы, разумеется, правы, сэр. Ни в одном из этих писем не чувствуется, что человек действительно знает, о чем он пишет. Одни брошенные вслепую обвинения. Там нет попыток шантажа и, судя по всему, дело не в религиозной мании — такое тоже случается. Ничего, кроме секса и слепой ненависти! А это может оказаться неплохим дополнительным ориентиром при поисках преступника!

Симмингтон встал. Он был сухим, отнюдь не сентиментальным человеком, но сейчас губы у него дрожали:

— Надеюсь, что вы быстро найдете чудовище, которое пишет эти письма. Оно ведь убило мою жену так же верно, как если бы ударило ее ножом, — он помолчал. — Хотел бы я знать, что сейчас чувствует этот человек?

Симмингтон вышел, не дожидаясь ответа на свой вопрос.

— Что действительно может чувствовать эта особа, доктор? — спросил я. Мне казалось, что именно он мог бы знать ответ.

— Трудно сказать. Может быть, угрызения совести, а может, радость от своей власти над людьми. Вполне возможно, что смерть миссис Симмингтон только усилила ее манию.

— Будем надеяться, что нет, — сказал я, чувствуя холодок, пробежавший у меня по спине, — потому что иначе…

Я замялся, и Нэш докончил фразу вместо меня:

— Попытается снова? Для нас это был бы наилучший вариант, мистер Бертон. Знаете, повадился кувшин по воду ходить…

— Но ведь было бы сумасшествием продолжать писать эти письма, — воскликнул я.

— Будет продолжать, — заверил нас Грейвс. — Все они так. Понимаете, это как наркотик, — невозможно остановиться.

Я с ужасом покачал головой и спросил, нужен ли я еще им. Мне хотелось на свежий воздух — здесь, в комнате, атмосфера была прямо — таки пропитана злом.

— Вы нам уже не нужны, мистер Бертон, — сказал Нэш. — Держите только глаза открытыми пошире и помогайте ним, чем можете: в первую очередь вбивайте в голову всем знакомым, чтобы они отдавали нам каждую анонимку. Я кивнул.

— По-моему, эту гнусность получили еще многие в городе, — заметил я.

— Ничего удивительного, — сказал Грейвс и, немного наклонив к плечу голову, спросил:

— А вы не знаете никого, кто совершенно точно не получал таких писем?

— Вот так вопрос! Я, знаете, еще не удостоился чести быть доверенным лицом всего здешнего общества

— Нет, нет, мистер Бертон, я этого и не думал. Я хотел лишь спросить, не знакомы ли вы с кем-нибудь, о ком вы точно знаете, что он не получал этих анонимок?

— Ну, собственно говоря, — неуверенно проговорил я, — знаком.

И я повторил им свой разговор с Эмили Бартон. Грейвс выслушал меня с каменным лицом.

— Хорошо, это может нам пригодиться. Это я себе отмечу.

Я вышел наружу, на солнце. Следом за мною вышел и Оуэн Гриффит. Когда мы очутились на улице, я громко выругался:

— Черт побери, и это место, где я должен был валяться на солнышке и лечиться? Тут полно гноящихся ран, а выглядит все мирно и невинно, как в раю!

— Но именно там, — сухо проговорил Гриффит, — именно там и таился змей.

— Слушайте, Гриффит, а они в полиции действительно что-то знают? Напали на какой-то след?

— Понятия не имею. У них своя тактика: с виду они очень откровенны, а по сути дела ничего нам не говорят.

— Н-да… Нэш — симпатичный парень.

— И очень толковый.

— Если в городе есть кто-то психически ненормальный, вы бы должны были об этом знать, — сказал я с легкой укоризной.

Гриффит покачал головой. Выглядел он беспомощно и, больше того, крайне озабоченно. Хотел бы я знать, подозревает ли он хотя бы, кто может быть автором этих писем.

Мы вместе шли по Хай-стрит. Я остановился у дверей конторы по сдаче недвижимости внаем.

— Стоило бы уже заранее заплатить вторую часть взноса. Только мне охота заплатить, а потом сразу же собраться и уехать вместе с Джоан. Пусть уж лучше пропадут деньги, лишь бы уехать отсюда.

— Вы не уедете, — сказал Оуэн.

— Почему?

Он не ответил, но через несколько мгновений заговорил все-таки снова:

— Впрочем, вы правы. Лимсток — не то место, где человек мог бы спокойно набираться сил. Вас.., или вашу сестру. — могли бы здесь обидеть.

— Джоан не даст себя в обиду, — сказал я. — Она не кисейная барышня. Я тем более. Только меня тошнит от всего этого.

— Меня тоже, — признался Оуэн. Я открыл дверь.

— И я действительно не уеду отсюда. Любопытство сильнее, чем страх. Хочу знать, чем все это кончится.

Я вошел в контору. Женщина, стучавшая на машинке, встала и подошла ко мне. Голова у нее была вся в кудряшках, которыми она жеманно потряхивала, но выглядела она интеллигентнее, чем молодой человек в очках, заправлявший здесь, когда я был в прошлый раз.

Через пару минут до меня дошло, что я уже знаю ее. Это была мисс Джинч, бывшая сотрудница мистера Симмингтона.

Я спросил:

— Вы работали в фирме «Гелбрайт, Гелбрайт и Симмингтон», не так ли?

— Да, работала, но решила, что лучше будет уйти оттуда. Здесь очень приличное место, хотя платят и не так хорошо. Есть, однако, вещи, стоящие больше, чем деньги, правда ведь?

— Несомненно, — согласился я.

— Эти отвратительные письма! — свистящим шепотом проговорила мисс Джинч. — Я тоже получила одно из них.., ну, ужасное! Обо мне и о мистере Симмингтоне.., ох, какая это была мерзость! Я знаю, в чем состоит мой долг. Я отнесла его в полицию, хотя мне это было исключительно неприятно, уверяю вас!

— Разумеется.

— Но они поблагодарили меня и сказали, что я поступила совершенно правильно. Все же я решила, что, раз уж люди говорят такие вещи — а наверное подобные сплетни были, иначе откуда взялась бы эта анонимка? — нельзя давать никакого повода для подозрений, хотя между мною и мистером Симмингтоном никогда ничего не было.

Я чувствовал себя чертовски неловко.

— Конечно, конечно, само собою разумеется.

— Но ведь у людей злые языки! Господи, какие злые языки!

Я старался не смотреть на нее, но мои глаза невольно встретились с ее глазами, и я сделал неприятное открытие.

Мисс Джинч была искренне довольна.

Сегодня я уже встретил раз человека, с удовольствием глядевшего на анонимные письма. Энтузиазм инспектора Грейвса был, однако, профессиональным. Радость же мисс Джинч была какой-то сальной и неприятной.

У меня в голове, как молния, мелькнула мысль:

— А может, эти письма писала сама мисс Джинч?

Придя домой, я застал у нас миссис Калтроп. Она сидела и беседовала с Джоан. Мне она показалась побледневшей и словно бы нездоровой.

— Для меня это было страшным ударом, мистер Бертон, — сказала она. — Бедняга!

— Да, — ответил я. — Страшно подумать, что человека довели до самоубийства!

— О, вы имеете в виду миссис Симмингтон?

— А вы разве нет?

Миссис Калтроп покачала головой.

— Конечно, мне жаль ее, но до этого так или иначе дошло бы, разве не так?

— Вы убеждены в этом? — сухо спросила Джоан. Миссис Калтроп обернулась к ней.

— Да. Думаю, что да, дорогая моя. Если уж вам начинает казаться, что самоубийство может быть выходом из неприятностей, тогда не так уж существенно, что это за неприятности. Попав в первую трудную ситуацию, она сделала бы то же самое. Главное то, что она принадлежала к людям подобного сорта. А ведь я бы этого никогда о ней не подумала. Мне всегда казалось, что это эгоистичная и довольно глупая женщина, зубами и ногтями державшаяся за жизнь. Я не думала, что она так легко может впасть в панику.., теперь я начинаю понимать, как мало еще знаю о людях.

— Хотелось бы знать, кого вы имели в виду под «беднягой»? — спросил я.

Она подняла на меня глаза.

— Ну, разумеется, женщину, писавшую эти письма, разумеется, ее.

— Не думаю, чтобы ее можно было считать такой уж бедняжкой, — сказал я строго. — Уж ей-то я не стал бы сочувствовать.

Миссис Калтроп наклонилась вперед и положила мне руку на колено.

— Как же вы не понимаете.., не можете этого себе представить? Попробуйте хотя бы. Подумайте, каким отчаянно, невыносимо несчастным должен быть человек, который садится и начинает писать такие вещи. Каким одиноким, отрезанным от всех остальных людей! Он ведь насквозь отравлен потоком яда, текущим из него! Потому-то меня так и мучит совесть. Здесь в городке есть несчастный человек, погруженный в самую бездну отчаяния, а мы

Не подозреваем об этом. А я должна была бы знать! Активно тут не вмешаешься, я никогда этого не делаю. Но это чувство черного отчаяния в душе! Словно рука, охваченная гангреной, вся черная и отекшая! Если б можно было разрезать ее и дать вытечь гною, яд вышел бы и не повредил. Да, это и впрямь бедняга.

Она встала, собираясь уходить.

Особенного желания соглашаться с нею у меня не было. Я не чувствовал ни малейшей симпатии к автору анонимок, кем бы там он ни был. Тем не менее я спросил с любопытством:

— А вы, миссис Калтроп, имеете хоть малейшее понятие, кто бы это мог быть?

Она подняла на меня красивые, полные растерянности глаза.

— Да, догадываюсь. Но ведь я могу и ошибаться, правда?

Она быстро вышла, но тут же сунула снова голову в дверь и спросила:

— Мистер Бертон, скажите пожалуйста, почему вы не женаты?

Со стороны любого другого это было бы дерзостью, но по миссис Калтроп было видно, что ей эта мысль только что пришла в голову и она действительно хочет это знать.

— Предположим, — ответил я насмешливо, — что я так и не встретил ту, настоящую.

— Предположим, — возразила миссис Калтроп, — хоть это и не слишком хороший ответ, потому что множество мужчин женаты несмотря на то, что они явно не встретили ту, настоящую.

После этого она ушла уже по-настоящему.

— Знаешь, мне кажется, что у нее не все дома, — сказала Джоан. — Но мне она нравится. В городке люди побаиваются ее.

— Я и сам побаиваюсь.

— Потому что никогда не знаешь, что она сделает в следующий момент?

— Да. А ее суждения отличаются непредвзятостью и остроумием!

— Ты тоже думаешь, — медленно проговорила Джоан, — что человек, писавший эти письма, страшно несчастен?

— Понятия не имею, что думает или чувствует это проклятое чудовище. И меня это мало интересует. Мне жаль жертв.

Сейчас мне кажется странным, что во всех своих замечаниях о душевном состоянии и побуждениях автора анонимок мы забывали о самом очевидном из них. Гриффит представлял себе человека, упивающегося сделанным им. Я в душе видел кого-то, преследуемого угрызениями совести и напуганного тем, что он наделал. Миссис Калтроп видела страдающее существо.

Мы не принимали, однако, во внимание очевидную и неизбежную реакцию на происшедшее — или, если уж быть совершенно точным, я ее не принимал во внимание. Этой реакцией был страх.

Смерть миссис Симмингтон перевела письма совсем в другую категорию. Не знаю, как на это смотрит закон — это мог бы, наверное, сказать Симмингтон — но ясно, что, если одно из писем стало причиной смерти, их автор оказался в гораздо более серьезном положении. Теперь уже безнадежно было бы пытаться выдать все за простую шутку. За дело взялась полиция, пригласили эксперта из Скотланд Ярда. Анониму теперь было жизненно важно остаться анонимом.

Страх гарантированно был основным чувством, все остальное было уже его следствием. Тогда я и сам не мог догадаться, что из всего этого может произойти, но вскоре мы должны были понять это ясно, как день.

На следующий день мы с Джоан спустились к завтраку довольно поздно — точнее говоря, поздно по лимстокским понятиям. Было половина десятого — время, когда в Лондоне Джоан как раз приоткрывала один глаз, а у меня почти наверняка были закрыты еще оба. Тем не менее, когда сразу после нашего приезда Партридж спросила:

— Завтрак подавать в половине девятого или в девять? — ни Джоан, ни я не решились предложить время попозже.

У меня сразу же испортилось настроение, когда я увидел на пороге Эме Гриффит, разговаривающую с Миген. Едва заметив нас, она закудахтала с обычной сердечностью:

— Доброе утро, сони! Я уже добрых два часа на ногах!

Это, разумеется, ее личное дело. Врачу, конечно, надо рано позавтракать, а его самоотверженная сестра для того и есть, чтобы наливать ему чай или кофе. Но это еще не причина, чтобы ходить и будить сонных соседей. Половина десятого — не время для утренних визитов.

Миген скользнула назад в дом — по-моему, в столовую, чтобы докончить завтрак.

— Я сказала, что внутрь не пойду, — продолжала Эме Гриффит, — хотя, честное слово, не знаю, что удобнее: вытащить человека и говорить с ним на крыльце или зайти в дом и поговорить с ним там. Я только хотела спросить — не найдется ли у вас какой-нибудь зелени для поста Красного Креста на автостраде. Если есть, я скажу Оуэну, чтобы он заезжал к вам.

— Ранние вы пташки, — сказал я.

— Ранняя пташка червячка съедает, — засмеялась она. — К тому же в это время люди обычно бывают дома. От вас я собираюсь к мистеру Паю, а попозже к Брентону. Со скаутками.

— Когда раздавали энергию, вы, наверное, раз пять становились в очередь, — сказал я. В этот момент зазвонил телефон и я вернулся в холл, предоставив Джоан ее участи: она бормотала что-то невразумительное о ревене и фасоли, проявляя полную неосведомленность о состоянии огорода.

— Слушаю, — сказал я в телефон.

На другом конце провода послышался глубокий, растерянный вздох и смущенный женский голос произнес:

— Ox!

— Слушаю, — повторил я ободряюще.

— Ох! — раздалось снова, а затем последовал вопрос:

— Это.., простите.., это вилла «Розмарин»?

— Да.

— Ох! — незнакомка, видимо, начинала этим междометием каждую фразу. После этого она боязливо попросила:

— Можно мне одну минутку поговорить с мисс Партридж?

— Разумеется. Простите, а кто ее спрашивает?

— Ох! Скажите ей, что звонит Агнес, хорошо? Агнес Уодл.

— Агнес Уодл?

— Да, пожалуйста. Ох, только на минуточку…

Преодолев искушение ответить: «Ох, хоть и две, Агнес!» — я отложил трубку и крикнул наверх, откуда доносились звуки, свидетельствующие о бурной деятельности мисс Партридж где-то на втором этаже:

— Мисс Партридж! Мисс Партридж!

Мисс Партридж появилась на лестнице с длинной шваброй в руке и со взглядом, выражавшим ее вежливые манеры: ну, что там, горит, что ли?

— Да, сэр?

— Агнес Уодл хочет с вами поговорить по телефону.

— Простите, — кто?

Я повысил голос:

— Агнес Уодл!

— Ага… Агнес Уодл! Чего это ей от меня надо? Вызов к телефону явно вывел мисс Партридж из равновесия; она отставила швабру и помчалась по лестнице так, что только зашелестело ее ситцевое платье.

Я скромно вернулся в столовую, где Миген ела поданные на завтрак почки и бекон. В отличие от Эме Гриффит она отнюдь не выглядела счастливой и бодрой «ранней пташкой». Правду говоря, она только пробормотала что-то, здороваясь со мной, и молча продолжала есть.

Я раскрыл утреннюю газету. Через пару минут вошла Джоан: шок, который она испытала, оказался, кажется, не очень сильным.

— Привет, — сказала она. — Вот это да! Похоже, что я на всю жизнь опозорилась, потому что не знаю, что там когда растет. В это время года есть фасоль?

— Нет, только в августе будет, — ответила Миген.

— Странно, в Лондоне она есть круглый год.

— В банках, милочка, — сказал я. — А мороженую фасоль привозят на кораблях с разных концов империи.

— Как слоновую кость, обезьян и павлинов? — спросила Джоан.

— Вот именно.

— Я бы не прочь иметь павлина, — задумалась Джоан.

— А я бы лучше маленькую обезьянку, — ответила Миген.

Джоан задумчиво чистила апельсин.

— Хотела бы я знать, — проговорила она наконец, — каково это быть Эме Гриффит, которая вечно пышет здоровьем, энергией и радостью жизни. Как вы думаете, она бывает когда-нибудь усталой или расстроенной или.., или бывает ей иногда тоскливо?

Я ответил, что Гриффит совершенно точно никогда не бывает тоскливо и вышел вслед за Миген через французское окно в сад.

Я стоял и набивал трубку, когда услышал, как мисс Партридж, войдя в столовую, ворчливо проговорила:

— Можно поговорить с вами минутку, мисс Джоан? «Господи помилуй, — подумал я, — неужели Партридж хочет от нас уйти? Вряд ли это порадует мисс Эмили».

— Я должна извиниться перед вами, — продолжала мисс Партридж, — за то, что меня вызывали к телефону. Девчонке, звонившей мне, следовало бы лучше знать, как себя вести. Я никогда не пользуюсь телефоном сама и не разрешаю своим знакомым звонить мне, и мне страшно неприятно, что хозяину пришлось брать трубку и вообще!

— Почему? В этом же нет ничего особенного, мисс Партридж, — попыталась успокоить ее Джоан. — Почему бы ваши друзья не могли позвонить по телефону, если им надо с вами поговорить?

Я не мог видеть лицо мисс Партридж, но уверен, что оно стало еще строже, чем обычно, когда она ответила:

— Ничего подобного здесь никогда не делалось. Мисс Эмили такого не разрешила бы. Я уже сказала, что мне это очень неприятно. Но Агнес Уодл, которая мне звонила, была очень взволнована и еще слишком молода, чтобы знать, как следует себя вести в доме джентльмена.

«Один ноль в пользу Партридж, Джоан», — весело подумал я.

— Эта самая Агнес, — продолжала мисс Партридж, — служила здесь, помогала мне. Ей тогда было шестнадцать, и пришла она сюда прямо из сиротского приюта.

Ни дома, ни матери, ни родных, так что она всегда приходила ко мне за советом. А я всегда говорила ей, что и как.

— Да? — выжидающим тоном проговорила Джоан. За всем этим явно должно было еще что-то следовать.

— Поэтому я очень прошу вас, мисс Джоан, может, вы разрешите, чтобы Агнес вечером пришла ко мне в кухню на чай. У нее, понимаете, свободный день, а ее что-то беспокоит, и она хочет со мной посоветоваться. Иначе, она, конечно, не решилась бы просить о чем-то таком.

— Ну а почему, собственно, вы не могли бы пригласить кого-нибудь к себе на чай? — слегка раздраженно спросила Джоан.

Мисс Партридж, как потом мне рассказала Джоан, чуть не обратилась в соляной столб и выглядела, как богиня мести, когда начала отвечать:

— Здесь в доме никогда не было такого обычая, барышня. Старая миссис Бартон никогда не разрешала нам кого-то приглашать, разве что в свободный день, а иначе — ни за что. А мисс Эмили ведет дом так же, как и при старой хозяйке.

Джоан очень хорошо относится к служанкам, большинство из них любит ее, но растопить лед в отношениях с мисс Партридж ей так и не удалось.

— Чудишь, девочка, — сказал я, когда мисс Партридж закончила и Джоан вышла ко мне, в сад. — Твои спокойствие и терпеливость не завоюют тебе тут признания. Партридж нравятся старые добрые строгие нравы, такие, каким положено быть в доме джентльмена.

— Никогда не слыхала, чтобы кто-то до такой степени тиранил служанок, что запрещал бы им приглашать знакомых, — ужаснулась Джоан. — Старые добрые нравы — это старые добрые нравы, но, Джерри, не может же служанкам нравиться, когда к ним относятся, как ж крепостным!

— Наверное нравится, — сказал я. — По крайней мере, мисс Партридж и ей подобным.

— Не могу себе представить, почему она меня не любит. Большинству людей я кажусь симпатичной.

— Надо полагать, презирает тебя как плохую хозяйку дома. Ты никогда не проведешь рукой по бельевому шкафу и не проверишь, хорошо ли там вытерта пыль. Не заглядываешь под коврики. Никогда не спросишь, куда делись остатки шоколадного суфле, и не распорядишься приготовить пудинг из зачерствелого хлеба.

— Фу! — вздохнула Джоан.

— Сегодня мне во всем не везет, — продолжала она грустно. — Эме начала презирать меня, обнаружив мою катастрофическую безграмотность в огородных делах. Партридж воротит от меня нос, потому что я отношусь к ней по-человечески. Пойду в сад и буду питаться дождевыми червями.

— Тут у тебя будет конкурент — Миген, — заметил я. Миген минуту назад отошла в сторону и стояла сейчас, опустив руки, посреди газона, напоминая птичку, обдумывающую, что бы ей клюнуть.

Через мгновенье она вернулась к нам и сказала без обиняков:

— Знаете, мне сегодня надо уже домой.

— Что так? — поразился я.

Она покраснела, но продолжала с нервной поспешностью:

— С вашей стороны было страшно мило пригласить меня. Я думаю, что ужасно отравляла вам жизнь, но мне было тут так хорошо! Только теперь мне надо возвращаться домой. Как бы то ни было, человек не может все время быть в гостях. Я так думаю, что отправлюсь прямо сейчас, с утра.

Мы с Джоан пытались уговорить ее переменить свое решение, но она заупрямилась, и Джоан, волей — неволей, вывела машину, а Миген пошла наверх и через пару минут вернулась с чемоданчиком.

Единственной, кого это очевидно обрадовало, была мисс Партридж, на нахмуренном лице которой появилась наконец улыбка: Миген она не слишком-то жаловала.

Когда Джоан вернулась, я стоял посреди лужайки.

Она спросила — не собираюсь ли я, случайно, делать солнечные часы.

— С чего это вдруг?

— А ты стоишь, словно их стрела. Только надо было бы повесить табличку, что ты всего — навсего хочешь показывать точное время. А то вид у тебя словно бы у громовержца.

— Настроение неважное. Сначала Эме Гриффит — (Господи! — пробормотала Джоан, — надо будет еще извиниться за эту зелень!) — а потом Миген. Я думал взять ее на прогулку к Ледже Тор.

— С поводком и ошейником? — спросила Джоан.

— Что — что?

— Я сказала: с поводком и ошейником? — громко и отчетливо повторила Джоан, направляясь к огороду. — У хозяина пропала собачка — так оно у тебя получается!

Расскажите о Мисс Марпл в соц. сетях

Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Google Plus